Evgeniy_K (evgeniy_kond) wrote in comm_fiction,
Evgeniy_K
evgeniy_kond
comm_fiction

Categories:

Защита Димитрова

Подобно Сократу, он мог бы заявить, что провел всю жизнь, готовясь к своей защите.

Действительно, история поджога рейхстага — это эпос нашего времени, требующий, чтобы художник его увековечил. Незабываема атмосфера событий: Берлин накануне гитлеровского переворота, на улицах и в пивных царит своего рода лихорадочное безумие, люди, которые должны были бы искать себе оружие, продолжают твердить себе, что никакой опасности нет; те, над кем нависла угроза, видят, что демократия, отказавшись от единства, сдала крепость врагу, и деятельно готовятся продолжать отчаянную борьбу в подполье; а в аристократических клубах, в министерствах, в редакциях газет, в генеральном штабе — непрерывные интриги, купля-продажа поддержки, подготовка войны на истребление демократии в Германии.

Посреди всего этого тупой, извращенный пироманиак ван дер Люббе бродит по пригородам Берлина, спит в ночлежках, ведет залихватские разговоры с отребьем в национал-социалистической форме, снедаемый идиотической ненавистью к обществу, находясь на той пограничной полосе разума и безумия, которая так хорошо подходила к атмосфере тех дней. Вероятно, он уже сумасшедший, хотя полицейские шпики, штурмовики-гомосексуалисты, местные фашистские чиновники, с которыми он встречается, не могут распознать этого. Он выходит по ночам совершать свои маленькие жалкие поджоги, злобно тешится столь легко загасимым пламенем и, вдохновляемый провокационной яростью нацистской прессы, видит себя в мечтах героем огромного пожара, сжигающим развратный рейхстаг, где болтуны продают бедняка его врагам. Шпионы наци подслушивают его бред, удачный случай приводит их в нужное место, и вот сцена готова, вспыхивает огненный сигнал к долгожданной Варфоломеевской ночи нацистской мифологии.

Случайно в этот шабаш ведьм попадают три разумных человека, болгарские коммунисты-эмигранты. Их схватывают, для Гитлера это самый подходящий случай — три «варвара» с Балкан должны ответить за его поджог и тем убедить мир, что он спасает цивилизацию от еще большего пожара. Вслед затем некий типичный немецкий мелкий буржуа, робкий, умеренный, респектабельный, по имени Торглер, чувствует себя настолько окированным обвинением в возможной его причастности к безумному акту сожжения рейхстага, где он играл столь значительную роль как ли- дер коммунистической фракции, что сам отдается в руки полиции, чтобы доказать вздорность обвинения своей ангельски чистой невинностью. В конце концов, рассуждает он, германские суды, может быть, немножко и предубеждены, полиция немножко груба, но они же ведь не сумасшедшие.

В тюрьме все четверо днем и ночью закованы в кандалы. Двое из болгар не понимают по-немецки, они разлучены, не слышат никаких новостей извне, только догадываются, что им грозит ужасная, унизительная смерть за что-то, что представляется столь безумным, что кажется почти невероятным. Их подвергают побоям, не дают читать, держат некоторое время в полумраке, закованными. Они не боятся смерти, они уже стояли лицом к лицу с пытками и со смертью в тюрьмах своей страны. Но там ты знал, по крайней мере, что тебя окружает твой народ, который ведет борьбу за тебя. Здесь они словно погружены в черный колодец безумия, где единственный мрачный свет, прорезающий тьму, излучается топором палача. Один из них, преследуемый этим видением, говорит себе, что если он дол- жен умереть, он умрет чистой смертью, и вскрывает себе вену на руке. Ему не удается умереть. Оба они не сдаются, но они не ведут борьбы, они не видят способа бороться за установление контакта с миром здоровых людей, который один только может поддержать их.

Торглеру вскоре приходится убедиться в своей ошибке. Тюремщики наслаждаются, унижая чувство собственного достоинства своей «респектабельной» жертвы. Они говорят ему, что он будет расстрелян, ведут его по тем- ному коридору, приставляют ему дуло револьвера к затылку, так что он кричит от страха. Он уже больше не добродетель, защищающая свою невинность, он просто—жестоко напуганный человек, который решил попытаться сохранить некоторое внешнее подобие собственного достоинства, но не больше.

Димитров проходит через все это. Он, однако, не похож на других. Он рассматривает создавшееся положение как часть всей своей жизни, а в течение этой жизни он ни разу еще не сдавался, ни разу не позволял себя унизить. О самого начала он возвращает удары. Все его сознание сосредоточено на одной мысли: каким образом разрушить козни противника. Он знает, что они пленники, жизнь которых будет использована как предлог для массовой резни, что если им не удастся разрушить эти козни, мир примет версию о поджоге, сочиненную безумцем, и дело их класса, которое является делом человечества, потерпит жестокое поражение.

Другие два болгарина не знали немецкого языка, но они и не пытались изучить его. Димитров хорошо знал немецкий, но он тотчас же понял, что должен овладеть им еще лучше, чтобы победоносно вести борьбу, и он принялся изучать, скованный кандалами по рукам и ногам, немецкую грамматику, произведения Гете, историю Германии, ибо он чувствовал, что это даст ему в руки превосходное оружие. День и ночь размышлял он о том, каким образом восстановить контакт с внешним миром, в первую очередь с товарищами в Советском Союзе. Неудача следовала за неудачей, пока он наконец не вспомнил о маленьком курорте на Северном Кавказе, откуда в ясную погоду открывается вид на всю цепь снежных вершин во главе с Эльбрусом. Он отдыхал там в санатории ЦК. Главный врач был коммунист, наверное там много ответственных партийных работников, отдыхающих так же, как он когда-то отдыхал, принимающих минеральные ванны и взбирающихся через сад к храму воздуха, откуда видна снежная вершина похожего на крепость Эльбруса. Наверняка цензура пропустит невинное письмецо, адресованное этому доктору, живущему так далеко от Москвы! Цензура пропустила его. Так началась кампания за стенами тюрьмы, началось собирание сил и заключенные были уже не одиноки.

Он читал Шекспира, чтобы укрепить свое знание английского языка, потому что он ощущал нечто в его творениях, какое-то овладение жизнью, которое заставляло его ум работать быстрее, помогало его собственной воле схватывать жизнь. Он отметил слова Гамлета: «Будь верен сам себе; тогда, как вслед за днем бывает ночь, ты и другим вовеки не изменишь». Верность, верность своей собственной жизни, своим коммунистическим убеждениям была его господствующей страстью, его путевкой в жизнь. Мысль о смерти не часто смущала его. Он думал не столько о возможной смерти, сколько о настоятельной необходимости победить, разбить врагов, превратить суд в грозное осуждение фашизма, которое нанесло бы ему непоправимый ущерб. Атмосфера безумия не влияла на него, потому что он сам был настолько абсолютно здоров, что знал, что не может потерпеть неудачу.

Недостает вам юмора в этой истории? Его сколько угодно, хотя это и несколько зловещий, сумасшедшей юмор; деловитые полицейские чиновники, фашистские лидеры, которые воздвигают свою дикую постройку из лжесвидетельств, тащат глупых квартирохозяек, налетчиков, маниаков всякого рода, всю загнивающую респектабельность упадочной буржуазии, всю странную пограничную область между преступлением и душевной болезнью, все для того, чтобы осудить этих четверых; фантастические показания Геббельса и Геринга, обращенные в ничто находчивостью и остроумием подсудимого печатника, угодливая глупость ученого судьи, — в этом достаточно материала для великого комедиографа. Если вы хотите воссоздать атмосферу званого чая у сумасшедшего шляпочника, без сомнения свидетели на этом процессе смогут ее создать!

И все время здесь же фигура ван дер Люббе, единственного человека, который мог бы сказать правду, склоненная, грузная, безмолвная, подлинный символ человеческого падения, фигура человека, потерявшего все, лишенного души, — «жалкий Фауст» этой мефистофелевской драмы.
Эта драма слишком сурова, она слишком «мужская», возражает чувствительный читатель. Может быть, вам нужна любовь? В тюрьме Димитров узнает о смерти своей жены, сербской работницы, профсоюзной деятельницы, поэтессы, друга и товарища по борьбе. Мы можем догадаться о его чувствах по одной фразе из письма его к матери: Люба, его жена, пишет он, тоже героиня, «наша незабвенная Люба». Тут и другая любовь женщины к нему, любовь его матери, старой женщины с истомленным лицом крестьянки, отдавшей всех своих детей революции и потерявшей двоих из них. Она думает фразами из Библии. Ее сын Георгий для нее—«апостол Павел».
Конечно, ни один современный романист не взялся бы за такой сюжет, если бы ему не представлялось возможности найти подходящий предлог для небольшого занятного психологического опыта. Что вы скажете относительно использования в этом плане квартирохозяйки Димитрова с ее красиво отпечатанными по-немецки извещениями о мнимом обручении ее с очаровательным жильцом? Для этой немецкой мещанки он был ее недосягаемым идеалом, ее небесным женихом.

Не думайте, что Димитров родился вооруженным всем необходимым для битвы в Лейпциге. Его жизнь была одним долгим усилием для преодоления и переделки самого себя и в то же время борьбой против полуфеодального капитализма его балканской родины. Те из нас, кто помнят его после поражения болгарского восстания 1923 года, знают, какие нравственные муки ему пришлось пере- жить в последующие годы. Он провел долгое время в борьбе с собой, в беспощадной само- критике. Эта неудача показала, что он еще не готов, не созрел для того, чтобы вести людей к победе, и он тяжело переживал ответственность за погубленные жизни, за временное поражение революции. Причины этого он обнаружил в узком сектантстве, в оппортунизме социалистического движения на Балканах, и он работал над собой, пока не освободился от этих причин, пока не почувствовал себя большевиком, опирающимся на опыт Ленина и русского рабочего класса.

«Я признаю, что тон мой жесток и резок,— сказал он судье. — Борьба моей жизни была жестокой и резкой. Мой тон честен и откровенен. Я стараюсь называть вещи их собственными именами... Я защищаю себя, обвиняемого коммуниста; я защищаю свою политическую честь, свою честь революционера; я защищаю свою коммунистическую идеологию, свои идеалы, смысл и значение всей своей жизни».

По окончании суда трое заключенных болгар встретились впервые в общей камере, и Димитров подвел итоги их борьбы. «Нас было четверо коммунистов — четверо вооруженных бойцов. Торглер — дезертир, потому что он бросил винтовку и убежал с поля битвы. Вы двое не бросили своих винтовок, вы остались в строю, но вы не стреляли, и мне приходилось все время стрелять одному». Он стрелял один, но его огонь был достаточно меток, чтобы заставить врага прекратить стрельбу и, в конце концов, поразить его. Для писателя он всегда останется символом победы человеческого духа над врагами человека. В нем жив человек.


Фокс Р. Роман и народ (1939)
Tags: биография
Subscribe

  • Автобиография Джона Рида - 2

    ... За это время я перечитал много радикальной литературы, ходил на всякого рода собрания, знакомился с социалистами, анархистами, сторонниками…

  • Автобиография Джона Рида - 1

    ПОЧТИ ТРИДЦАТЬ На русском языке впервые опубликованно в 1987 г. Мне двадцать девять лет, и я знаю, что заканчивается целый период моей жизни —…

  • Лунная тень (к намечающемуся концу света)

    Оригинал взят у doloew в Лунная тень (к намечающемуся концу света) (Зоя Воскресенская. Сердце матери.) Из распахнутого окна тянуло…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments